Андрей Илюхин (crimeaphile) wrote,
Андрей Илюхин
crimeaphile

Categories:

Первый Крым

     Первый Крым, пожалуй, так же незабываем, как и первая любовь. Неудивительно, что, несмотря на пролетевшие годы, те события довольно ярко сохранились в нашей памяти. И к нынешней дате мы постарались рассказать давно обещанную историю нашего знакомства с полуостровом, который, правда, для нас тогда ограничивался лишь небольшим посёлком Планерское.
     Случилось это целых двадцать лет назад. Мы впервые ехали в Крым. Всей информации о котором у нас было — скупые отзывы друзей да сослуживцев. И из всех мест, о которых удалось хоть что-то узнать, нами был выбран Судак. Впрочем, туда мы попали лишь пять лет спустя, а пока...

     Поезд вёз нас в Феодосию — а нашей соседкой по плацкартному отсеку оказалась девушка, бабушка которой жила в Планерском. Разумеется, она сдавала комнаты отдыхающим. И разумеется, соседка тотчас же начала нам живописать, какой это чудный уголок — Коктебель, Страна голубых вершин — и какой глупостью будет с нашей стороны отправляться в Судак, когда она прямо вот сейчас даст нам адрес дома для отдыха в самом лучшем приморском посёлке на свете.
     И, конечно же, мы переобулись в прыжке. Благо что от Феодосии нет большой разницы — в Судак ехать или в Планерское. Тем более, у нас же теперь был адрес гостеприимной бабушки!
     Природа Крыма приветствовала нас самым буйным образом. Подъезжая к Феодосии, мы с лёгкой тревогой наблюдали за окнами сперва сгущающиеся тучи, потом — начинающийся дождь, а затем и полноценный ливень! Лило как из ведра, грохотал гром. По совету попутчицы мы слезли на Айвазовской, причём, кажется, не на перрон, а прямо на насыпь — и хватило десятка секунд, чтобы мы оказались мокрыми с головы до ног, невзирая на раскрытые зонты. Мы немного постояли у автовокзала, пытаясь спрятаться под каким-то козырьком. А потом купили билеты на первый автобус и доехали до Планерского. Было раннее утро, автостанция была пустынна… Прошло два десятка лет, но до сих пор стоят перед глазами здание автостанции с мозаикой на стене, и утоптанная до асфальтовой твёрдости светлая земля под округлым козырьком, подпираемым колонной. Тогда мозаика, изображавшая парня и девушку на фоне столицы планеризма, была ещё цела, а окрестности автостанции окружали старенькие частные дома. Лена осталась прятаться от дождя и стеречь чемоданы, а Андрей отправился разыскивать нужный адрес…
     Потом были долгие странствия по посёлку. Дождь понемногу закончился, и мы зачехлили зонты, но небо по-прежнему оставалось низким и свинцовым. Утренний посёлок был пуст, народ ещё спал, и только мы вдвоём слонялись по окрестностям. Попутчица перепутала адрес бабушки, а потому мы провели немало времени в поисках. А когда наконец отыскали нужный дом, выяснилось, что, во-первых, дом бабушки прямо рядом с автостанцией на Десантников, а не на Айвазовского, куда нас отправила соседка. А во-вторых, свободных комнат у бабушки не было! Мы посидели у неё немного, наблюдая умилительную картину общежития бабушкиных кошек. Кошки вылизывали друг друга, спали в обнимку, обхватив друг друга лапами, и вообще проявляли друг к другу массу тёплых чувств, нетипичных для кошачьих половозрелого возраста. В конце концов нам был дан совет обратиться в агентство, занимавшееся подбором жилья для курортников.
     Увы! Мы прибыли в Крым в самый пик сезона. А потому свободных комнат в тогда ещё совсем небольшом посёлке просто не было. Хотя… Может и были, но тогда служащая этого самого агентства предложила нам уголок у себя.
     Дом её стоял в отдалении от набережной. Ходу до моря было минут двадцать, но это всё же было лучше, чем ничего. На территории участка располагался душ, состоявший из бака наверху, деревянной стены и трёх холщовых занавесок, «туалет типа “сортир”», кран для умывания и стирки над бетонным жёлобом посреди огорода, а также несколько мазанок — крохотных комнаток с кроватями, стулом и холодильником. В одной из таких мазанок мы и поселились. Койкоместо стоило аж 5 американских долларов, но нам была предоставлена «студенческая» скидка в 50 центов с носа. Не много, но мы были рады и этому — мы-то рассчитывали на куда более демократичные цены…
     По ночам к нам во двор вовсю светила луна, в чёрных небесах сияли нереально-яркие звёзды, а за забором из шифера диким львиным рыком ревели соседские свиньи. Свиньи были чёрные, лохматые, гигантские, они тёрлись о шифер боками и бились рылами, и забор ходил ходуном. Деревянный теремок туалета стоял рядом с забором, и ночные походы «до ветру» всякий раз приносили изрядные дозы адреналина. Думаете, нам всё это не нравилось? Как бы ни так! Мы были счастливы! Счастливы абсолютно, потому что с первого дня поняли, что напутавшая с адресом бабушки соседка во всём остальном нас не обманула. Коктебель — да никто тут его Планерским не называл! — оказался чудным местом! Он был пылен, щеголял выгоревшей травой, улицы его были полны августовским зноем… Но он был прекрасен. Что-то в этом месте зачаровывало. И зачаровало нас, как выяснилось позже, уже навсегда. И если что-то и мешало абсолютности нашего счастья — так это то, что элитный Коктебель ценами своими не шёл ни в какое сравнение с Судаком. Так что наслаждаться счастьем нам предстояло на голодные желудки…
     Ах, Коктебель! Проснувшись, он незамедлительно просиял жгучим солнцем. Куда только подевались суровые утренние тучи? Мы азартно принялись разведывать его выбеленные зноем улицы. Отыскали почту, телеграфировали домой: добрались нормально! О, это время без мобильной связи! Каких-то 20 лет прошло, а теперь уж и подумать странно, что для звонка домой приходилось бежать на почту и заказывать межгород. А то и вовсе слали телеграммы!..
     И вот наконец — пляж! Море! До сей поры хранит память замирающий в груди восторг от белых парапетов у наклонной дорожки в конце улицы Десантников. Вниз, к синей-пресиней воде! И запах масла от загара, навсегда сделавшийся праздничным. И ласковые волны августовского моря! И — носом в песок, рассыпанный местами среди отшлифованной волнами гальки. А там — целые россыпи крошечных камешков, разноцветных, прозрачных… Песок тут — это тоже камни! Обкатанные осколки некогда самоцветных коктебельских пляжей…
     Они были прекрасны тогда, пляжи Коктебеля. Длинные-предлинные, до самых холмов. Полоса бетонной набережной, ступенями спускающейся на гальку. Идти и идти, и только в одном месте был забор, но зато потом — снова свобода! Перепрыгнуть полоску речки Янтык, разрезающую пляж — а там и холм со склепом Юнге… Там впервые мы повстречали девушек-нудисток, расписанных рыжей и чёрной целебной глиной Коктебеля — прямо по обнажённым юным телам… Там — нудистская вольница, палатки, костры, тамтамы в ночи… А по набережной в сумерках разливалась ярмарка! Колоритные парни и девушки со внешностью Детей Цветов — прямо на бетоне, и тут и там, и у каждого — свой фонарик-огонёчек. Набережная из мерцающих светлячков, и в светлом кружке у каждого — свои неповторимые сокровища. Чего здесь только не было! Причудливые творения из кожи, фенечки, фигурки зверей, посуда, картины, расписные камешки… Всё было таким замечательным и неповторимым, в каждую вещичку, даже самую маленькую, была так ощутимо вложена душа… Нам оставалось только сожалеть о дефиците финансов. Но всё равно — как же здорово было гулять среди этих огонёчков-светлячков в синем сумраке, под шелест морских волн, вдыхать солёный морской запах… А потом выходить на шуршащую гальку, и сидеть, глядя в темнеющий горизонт, где тонула в синеве граница моря и неба…
     Нет больше той набережной, с которой в любом месте можно шагнуть на пляж. Нет колоритных хиппи с их потрясающими поделками, чарующими и неповторимыми. Коктебель захлестнула однообразно-пошлая мишура. Дельфиньчики в блёстках и пепельницы «Привет из Коктебеля». И безумно жаль той милой и романтичной вольницы, так славно вписывавшейся в невидимо витающую над побережьем ауру Максимилиана Александровича. Мы не знали тогда его, не читали его стихов, не бывали в Доме Поэта, мимо которого прогуливались столько раз… Нам всё это ещё только предстояло: знакомство, встреча, потрясение… Медленное, завораживающее узнавание и погружение. Любовь. А пока — нас баюкали это побережье, эти невозможные изгибы заливов и мысов, запах соли и полыни… И профиль Кара-Дага, суровой тёмной массой печатавшийся в небесах над пляжем.
     Конечно же, мы сразу захотели туда. Мы ничего не знали про заповедник. Навалявшись вдоволь на горячей гальке, накупавшись, пропитавшись солью и солнцем, мы покинули пляж и отправились по дороге вверх. Пятки и души нам щекотала жажда странствий и открытий.
     Путешествие было приятным, интересным, но недолгим. Мы быстро обнаружили колючую проволоку, и шлагбаум поперёк дороги, и запретительные таблички. С идеей о немедленном восхождении на манящую гору пришлось расстаться. Но мы не слишком опечалились. День уже успел подарить нам массу приятностей — и для тел, и для глаз, и для душ. И мы отправились под горку, в обратный путь. У Лены был уже с собой небольшой груз коктебельских камешков, которые преподнёс ей пляж…
     Надо сказать, что расписные камешки хиппи навели Лену на интересную идею. В чемодане томились захваченные с собой масляные краски — и вскоре, сидя вечерами на крылечке, Лена принялась рисовать на камешках померещившихся ей в их очертаниях рыб, зверей и птиц. Умиляя попутно соседей, сидевших во дворе и на крылечках соседних мазанок. Некоторые из этих камешков до сих пор сохранились в недрах шкафов — и всякий раз радуют взгляд и вызывают улыбку. Они хранят ауру тех вечеров, синих, коктебельских, шелест ив и могучего камыша, властвующего среди частных квартальчиков, огоньков в окнах мазанок-избушек…
     А коктебельские холмы были тогда рыжими. Выгоревшая трава делала их похожими на шкуру огромного мягкого зверя. Она была мягкой только на вид, а на деле колола ноги. Местами же зверь и вовсе из рыжего делался чёрным. Тогда под ногами хрустели угли и разлеталась зола. Травы Коктебеля к августу выгорают. Потом мы видели эти места в разные времена года. И весной, в буйстве зелени и цветов, и в красном осеннем полыхании скумпий, и в чарующе-белой вуали снегов. Но тогда, в тот выгоревший август, это всхолмлённое сгоревшее побережье взяло нас могучей лапой — и влюбило в себя навсегда. Непонятным образом и вопреки всему.
     Спустя несколько лет мы возвращались в Коктебель с замиранием сердца: не почудилось ли нам тогда? Вдруг приедем — а очарование растаяло? Вдруг окажется, что мы уже не любим этих мест?
     И оказалось — любим… По-прежнему.
     Мы питались бэпэшками и алычой, которую собирали вдоль заборов. И ещё — персиками. Тогда ещё целы были плантации крымских персиков, их не извели, чтобы заменить на виноградники. Персиков было много, и те что поменьше были нереально дешёвыми — и медово-сладкими! Не в пример нынешним привозным красавцам, огромным и безвкусным. Раз в два дня мы позволяли себе кефир и бублик. И всё равно были счастливы! И азартно собирали алычу, которая тут никого кроме нас не интересовала. Но всё равно Андрей стеснялся и «стоял на стрёме» — а вдруг?! Это было кстати — особенно когда Лена собирала в авоську алычу, нападавшую с дерева у пункта милиции…
     Мы ездили в Феодосию, и город нам очень понравился. Получилась чудесная прогулка. Мы прошлись по городу, по феодосийскому парку, по набережной, полюбовались на корабли, на курортную сувенирную торговлю, на уличных художников — пейзажистов и портретистов… Время от времени принимался дождик, но стояла жара, и падавшая с небес вода не слишком пугала нас. Улицы Феодосии бушевали зеленью, акации и плакучие ивы, ещё не обрубленные, давали чудесную тень. Мы радовались причудливой архитектуре старых особняков, и уютному парку с уже тогда неработающим фонтаном Айвазовского, и замечательной курортной ауре, царившей повсюду…
     Надо сказать, что каждая поездка в Крым — и эта и все последующие — были так или иначе связаны с пушистым животным миром! В тот, самый первый раз, нас несказанно радовал соседский кот Зяма. Если быть точными, то Зяма был, конечно, ещё котёнком — но очень деловым. Зяма чувствовал себя в нашей мазанке абсолютно по-хозяйски — видимо, безошибочным чутьём определив в нас «кошатников». Он безапелляционно проникал к нам в комнату, спал на кроватях, грыз игравшие с ним руки-ноги, забивался в углы, и выдворить его наружу было делом непростым. Был Зяма полосат и очарователен, так что выгонялся только в случае крайней необходимости. В отличие от других обитателей комнаты…
     Однажды ночью Лена, включив свет, краем слегка приоткрытого глаза увидела у себя под рукой на холодильнике что-то шевелящееся. Когда глаза её сфокусировались, Андрей был незамедлительно разбужен визгом «Убей её!» Многоножка, длинноногая, пёстрая и многоусая, была растерявшимся спросонья Андреем расчленена посредством ножа. И принялась разбегаться в разные стороны. Андрею понадобилось ещё некоторое время, чтобы перестать резать и дальше стремительно разбегающуюся расчленёнку… Поутру хозяева флегматично опознали в ошарашенном Ленином описании мухоловку — обычную крымскую обитательницу домов. «Она вообще-то безвредная. Даже полезная — мух ловит. Самое неприятное, что может случиться — она может ночью на вас с потолка упасть. А вообще-то она людей панически боится».
     Ну ещё бы. В такой-то внешностью… Впрочем, позднее Лена научилась не шарахаться от мухоловок в ужасе. И даже разглядывала их, застигнутых на стене съёмного жилища, и фотографировала, находя в их расписных рыже-жёлто-коричневых членистых телах, обильно опушённых ногами и усами, определённую эстетику. Хотя Андрей её лояльности к мухоловкам так до сих пор и не разделил (как увидит — катану из ножен, и…)…

Кстати, наша встреча 10 лет спустя завершилась куда более мирно!

     А ещё, помимо банальных комаров и мух, достававших нас своим гудением и рикошетными полётами по утрам (они ухитрялись падать нам на лица!), мы однажды получили совсем нежданный экскурс в животный мир. Вечером Лена держала двери мазанки открытыми в попытке избавиться от духоты — предостерегаемая Андреем от напускания в дом комаров. И неожиданно для себя напустила сверчков! Чёрные и страшноватые на вид, сверчки рикошетом скакали по комнате, а потом расселись на самых высоких местах — на гвоздях с развешенной одеждой — и принялись стрекотать. Лена ловила их пакетом долго и безуспешно, и всю последующую ночь сверчки пели и скакали по нам с деревянным стуком…

     А какие восхитительные открытия мы делали в самых ближайших окрестностях! В полосе прибоя по дороге к Кара-Дагу в прибое обнаружился огромный, роскошный камень — по всей видимости, прилетевший сюда в те дремучие времена, когда Кара-Даг был действующим вулканом, и извергался, раскидывая вокруг себя огонь и вулканические бомбы. Теперь камень половиной своего могучего тела лежал в прибое, половиной — на берегу, среди гальки и мелких камней. И мы полюбили залезать на этот камень, сидеть на его разогретой солнцем спине и любоваться певучими очертаниями бухты… Теперь этот камень сделался частью чьего-то забора, отгораживающего кусок побережья. Но всё равно всякий раз, приезжая в Коктебель, мы обязательно приходим его проведать.

Исаак Левитан. У берега моря (1886)

     Из окошка нашей мазанки виднелись окрестные велюровые холмы, и они, конечно же, манили нас своей близостью. Мы принялись осваивать их поэтапно. Сперва взобрались на ближайший, вытянутой спиной возвышающийся посреди посёлка, и обнаружили открывшиеся виды на побережье, далёкие холмы с притулившимся к склонам Орджоникидзе — и на зубчатые силуэты Кара-Дага, Сюрю-Кая, на гору Святую… Впереди были ещё и Тепсень, и Татар-Хабурга. Мы тогда не знали ещё этих названий, и не знали, сколько чудесных открытий подарят нам эти места. А пока в планах наших были поездка в Курортное и дельфинарий…
     Удивительный профиль вулкана с каменными зубцами, похожими на идущие по краю горы фигуры, надолго зачаровал нас. Мы гуляли в парке Биостанции, разглядывали сосны и цветы. И наслаждались потом представлением, устроенным для нас дельфинами, весёлыми и поднимавшими тучу летевших в зрителей брызг. Дельфин по имени Малыш, выступавший для нас, был, оказывается, кинозвездой. Это было первое шоу с дельфинами, увиденное нами, и мы были от него под большим впечатлением.
     Потом был поход на Татар-Хабургу. Долгий подъём среди жёлтых сухих трав и роскошных белых камней, заросших рыжим лишайником. Прозрачные блёстки слюды сверкали самоцветами среди глины, и удивлённая Лена, никогда прежде не видевшая слюдяных кристаллов, почти весь подъём проделала в согбенном положении — носом к тропе. Низкое солнце светило на окрестности, делая всё медово-тёплым, даже небо казалось тёплым, и только море сияло среди этих голландских колоритов глубокой и мощной синью. Летали облака, раскрашивая пейзаж плотными пятнами и полосами теней. И такие же тени лежали в ложбинах, в загадочных впадинах под могучими камнями, странными и тревожащими. Камни силы, места силы… Волновалось под ногами жёлтое море злаков, тёплой зеленью светились вершины гор. Мы называли это «поход на дальнюю сопку в сторону заката». И добрались-таки до вершины с триангуляционным пунктом, в царство низкого солнца и ветра… А потом шли назад широкой долиной, и нас радовали на дороге подсвеченные закатным светом овцы с любопытными и немного глуповатым мордами… Татар-Хабурга тоже сделалась любовью с первого взгляда. Позже она не раз была нам приютом, дарила и тепло, и тенёк от дубков, и туманы, и закаты, и зайцев «уши по полметра»… И самих нас в год нашего свадебного путешествия навсегда окрестила зайцами… В тот вечер мы заплутали на подъёме, запутались в оврагах, в подъёмах-спусках, и едва успели к закату. А потом торжественно проводили солнце, и бежали в лилово-синих сумерках по могучей спине Татар-Хабурги — в полном восторге от того, что всё смогли и всё успели. А почему? «Потому что мы — зайцы!» — кричали мы, и наш дружный крик улетал в пахнущий травами простор между долиной, небом и горами.
     А ещё была Тихая бухта! Волшебные истории с песчаным пляжем, и путешествием к нему вдоль побережья. Первооткрывательство, новые места! Глинистые склоны, полоса водорослей у воды, пахнущая йодом и полная всяческих ракушек и интересных камешков. И виды на бухты с верхней тропы, серебристо-зелёные оливы, морская гладь с переливами самых разных цветов, словно самоцветный камень… Одно из этих мест подвигло Лену выбраться сюда со своими красками. Но пейзаж, написанный на картонке, не сумел передать и доли этого разноцветного очарования, и долго валялся где-то в чуланах, и в итоге был, кажется, чем-то записан.
     Дорога к Тихой осталась в памяти чем-то удивительным и ни на что не похожим, и странно было потом рассматривать фотографии, получившиеся невыразительно-мрачными. А как завораживал рисунок на обрывах серой глины над головой, напоминавший фактурой слоновью кожу! Как манил Хамелеон взобраться на свой глиняный узкий хребет! А под ним — Тихая бухта, кромка воды, белый узор дорог, суровые рельефы эрозий… Мы купались в Тихой, дурачились, валялись на песке, радовались выглянувшему солнышку. И, конечно же, пошли исследовать берег. Пробрались по узкой каменной тропке над обрывом, отыскали две пещеры, скрытые в скалах. И попытались было рвануть напролом, вверх и вперёд.
     Нам не следовало так поступать. Дорога тут была разве что для альпинистов. А мы, восторженные и полные энтузиазма, не слишком-то были готовы к восхождению. Ветер дул всё сильнее, на плече у Андрея висел тяжёлый и громоздкий кофр. Дорогу можно было продолжить вполне цивилизованной тропой, проходящей слева, но мы тогда этого не знали. В конце концов порыв ветра сдул у Лены с головы свежекупленную шляпу-самбреро. И слава Богу, что дело шляпой и ограничилось! Лена опрометью ссыпалась за шляпой под горку. Самбреро тем временем снесло с берега ветром в море, где его выловила девушка-нудистка — обитательница расположившейся тут же на берегу палатки. Подоспевшая Лена — увы, довольно бесцеремонно! — выдрала шляпу из рук выбравшейся на берег девушки, с энтузиазмом поблагодарила её, немного ошарашенную — и рванула назад к Андрею.
     К счастью, тем восхождение и завершилось.
     И был вечер — один из чудных Коктебельских вечеров. Солнце бросало снопы лучей на воду из-за туч, и потом в синих сумерках, украшенных лиловой полосой у горизонта, мы опять сидели на камнях у моря. И любовались, слушали, нюхали…
     А до Кара-Дага мы всё-таки дотянулись! Купили экскурсию по экологической тропе — и взошли на спящий вулкан от подножия со стороны Коктебеля. Той самой дорогой, которая в первый день преградила нам путь шлагбаумом. Запомнился долгий путь по бетонке вверх — а потом почему-то узкий туннель из колючего кустарника (тёрна?)… Сколько ни ходили потом на экскурсии на Кара-Даг — больше подобной дорогой нас никто не вёл. А был узкий лаз в зарослях, словно прогрызенный каким-то чудо-кротом, сверху был колючий зелёный свод, по бокам — такие же стены, и вся наша экскурсия следом за экологом быстро пробиралась этим лазом, пригнувшись, чтобы не цеплять головой за колючки… Мы выбрались на могучий простор. И впервые видели и Чёртов Палец, и Долину Сказок. Фотографировались у «Пряничного коня», заглядывали в Сад Неверных, в каменное жерло Чёртова Камина… Замирая, глядели в пропасти, обрывающиеся вниз, в синее-пресинее море. Там красовались на фоне вод знаменитые Золотые Ворота. А горные пики причудливым зубчатым рисунком подпирали небеса, и расстилались широкие полянки, и внизу простирались зелёные панорамы в синей кайме моря… Мы были худы, бронзовы от загара и абсолютно довольны. Наше путешествие уже подходило к завершению…
     Прощальным вечером соседка по двору — проживавшая в соседней мазанке и всё время активно скучавшая по оставленным в Москве четырём обезьянам (способ зарабатывания: фото со зверюшками туристо для) — обозрев наши тощие фигуры, пригласила нас на набережную и угостила шашлыком и вином. И опять мы гуляли внутри восхитительного синего вечера. И привычно возвращались домой в темноте, по безлюдному в ночи посёлку, по ставшим такими знакомыми широким плитам тротуара. А вечер был последним. И мы тогда думать не думали о том, сколько раз ещё будем возвращаться сюда. Не думали, что отныне навсегда отравлены горьким полынным запахом и певучим изгибом бухт. Мы просто были бесконечно довольны проведённым отпуском. И считали, что заканчивается наша Крымская поездка. А это начиналась наша долгая Крымская жизнь.
     Утром, отправляясь на автостанцию, мы ухитрились забыть на пружинной кровати единственную вещь — паспорта. Словно намёк на безвременную отпускную прописку. И Лена бежала сломя голову назад, через мостик с зелёными зарослями по бортам, через извилистые улочки частного сектора, мимо заборов, камыша и чёрных свиней, чтобы в последний момент схватить паспорта и за пару минут до отправления автобуса прилететь к его дверям… Но прописка уже отпечаталась в каких-то тайных скрижалях. Мы глядели, как плывут в окнах автобуса вершины Кара-Дага, и удаляясь, исчезают за поворотом дороги. Изгиб рельефа слизнул из зоны видимости волшебную Кара-Дагскую долину, оставив только выгоревшую равнину справа и слева по борту.
     А мы ещё не слыхали слов про «лучшее из наваждений земли».
     Но оно уже случилось с нами.
     Мы уезжали из Крыма — чтобы вернуться…

Август 1996 г. — август 2016 г.


Tags: Коктебель, Крым, история, мы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 22 comments